Ирина швец
Война
глазами детей
Слушать - страшно. Представлять - еще страшнее. Оправдать невозможно. Не знать - нельзя.
Эти истории - словно протянутая из прошлого рука
Ольга Колпакова, «Полынная ёлка»

Детство - самый прекрасный и беззаботный период в жизни каждого человека. Время для маленьких приключений и больших открытий. Время отведенное для сказок, колыбельных и чудес.
Но как же дети, у которых детство украла война?

– Игорь Фёдорович, сколько вам было лет, когда началась война?
– Говори громче, я глухой.
Несколько раз повторяю вопрос, с каждым все громче, стараюсь сохранить баланс между закричать и спросить с уважением.
– Я с тридцатого года. Почти одиннадцать мне было. В сороковом году у меня умер отец. Он был железнодорожником. Они
Игорь Федорович (справа) с другом
ДЕТСТВО, УКРАДЕННОЕ ВОЙНОЙ
ездили на рыбалку на озеро Акакуль, хорошо там выпили. Он уснул у костра на мерзлой земле. Воспаление легких. Умер. А началась война, мы жили на две семьи. Дом был разделён на половину: бабка и наша семья, насосталось четверо. Я с братьями и сестра. Она маленькая совсем была. Война началась - два года ей было. А я, как старший, отца нет, все взвалилось на меня. Мать работала по двенадцать часов, а мы были предоставлены сами себе. Был у нас сад-огородик небольшой, были две яблоньки да куры. А когда война началась, с продуктами стало плохо совсем. Пенсионеры получали 300 грамм хлеба, рабочие получали сперва 600, потом 800 грамм. Но снабжение было такое, неинтенсивное, с перерывами. Жили, честно говоря, только огородом.
– Какой год был самый тяжёлый?
– Сорок третий год был самым тяжёлым. Самый голодный. Получилось, что бабка меня устроила на работу в сорок четвёртом году. Мне ещё четырнадцати лет не было, поступил я в деревообделочный цех в качестве ученика столяра. А постольку, поскольку, во время войны тяжело было и с углём, и с дровами особенно. А у нас в основном частный сектор был, свои дома, нужно было отапливать. У нас во дворе был забор, мы его сожгли, потом и сарайку на растопку. С углём-то таких проблем не было, потому что матери на работе паровозы с углем были. И когда я поступил на работу, нам разрешали таскать обрезки деревянные и стружку. Мы брали мешочек на горб и тащим его домой. Таким образом и с деревом проблема была решена (смеётся).
– Кто-нибудь из ваших старших родных ушёл на фронт?
– А кто? Отец умер ещё до войны
– А фотографии тех лет сохранились?
– Только уже послевоенные. Есть несколько.
Достаёт старый альбом с черно-белыми снимками, которые, на удивление, хорошо сохранились.
– Это мы с братьями в сорок седьмом году, смотри, какой я красавчик (смеется).
– Как изменилась жизнь после войны?
– Тяжёлое время было. Голодное. Все, что было накоплено до войны, вся промышленность, все было уничтожено. Создавалось заново. Америка, Европа все быстро восстановили, за пару лет. А мы тридцать лет восстанавливали и ничего толком не сделали. Зато в космос забросили... космонавтов, во! Тоже хорошо (смеётся). Другая бабушка работала в драматическом театре швеей, обшивала артистов. Была модница, знала все фасоны, и мать у неё научилась, во время войны она нас обшивала. Я подрос, штанишки она перекраивала, переделывала. Старалась, чтобы нас как-то одеть. И на фотографии на этой, мы хоть и неприглядно выглядим, зато все на нас было.
– Вам с письма с фронта не приходили, может быть вашим соседям? Как их встречали?
– Письма... Я этого точно не помню, у меня соседей-то особо не было. Никто не вернулся. Дети остались у всех, маленькие. Справа двое, слева, по-моему, четверо пацанов. А остальных я особо и не знал, жили и жили. Это после войны стали уже интересоваться, а во время войны, все были на фронте, все воевали, все защищали, все выживали...и мы тоже. В тот период особо внимания не обращали. Писали все, конечно, письма родственникам, но я к этому отношения не имел, что мне пацану. А потом начали похоронки приходить, так же с почтальоном. Тогда стали его появления бояться. Ждали, но все равно боялись. Лучше никаких новостей, чем плохие.
– Самое страшное Ваше воспоминаете о тех годах?
– У меня другая война была. У нас начальнику снабжения привезли бочку. Литров на двести, буквально метр- полтора высотой, но она худая была. А нужно было ехать за бензином, машина была одна, для нее, а куда с худой-то бочкой? Сварки у нас не было. Поэтому слесарь попытался ее запаять оловом. Подставили бочку, чтобы немножко ее подогреть, олово-то расплавить. Ну он паяльник-то у котельного разогрел и стал водить по олову, а бочка из-под бензина была. Она как ухнет. Взорвалась. А слесарь наш, как стоял наклонившись, так ему пол черепа и отрезало. И все это на наших глазах. Убило мужика, сразу.

Игорь Федорович (справа) с другом
Игорь Федорович Кочетков пережил всю войну. Он не только работал на заводе, но и успевал кормить и воспитывать двоих младших братьев и сестру. Ветеран рассказал нам о своем «украденном детстве».

– Игорь Фёдорович, сколько вам было лет, когда началась война?
– Говори громче, я глухой.
Несколько раз повторяю вопрос, с каждым все громче, стараюсь сохранить баланс между закричать и спросить с уважением.
– Я с тридцатого года. Почти одиннадцать мне было. В сороковом году у меня умер отец. Он был

железнодорожником. Они ездили на рыбалку на озеро Акакуль, хорошо там выпили. Он уснул у костра на мерзлой земле. Воспаление легких. Умер.А началась война, мы жили на две семьи. Дом был разделён на половину: бабка и наша семья, нас осталось четверо. Я с братьями и сестра. Она маленькая совсем была. Война началась - два года ей было. А я, как старший, отца нет, все взвалилось на меня. Мать работала по двенадцать часов, а мы были предоставлены сами себе. Был у нас сад-огородик небольшой, были две яблоньки да куры. А когда война началась, с продуктами стало плохо совсем. Пенсионеры получали 300 грамм хлеба, рабочие получали сперва 600, потом 800 грамм. Но снабжение было такое, неинтенсивное, с перерывами. Жили, честно говоря, только огородом.
– Какой год был самый тяжёлый?
– Сорок третий год был самым тяжёлым. Самый голодный. Получилось, что бабка меня устроила на работу в сорок четвёртом году. Мне ещё четырнадцати лет не было, поступил я в деревообделочный цех в качестве ученика столяра. А постольку, поскольку, во время войны тяжело было и с углём, и с дровами особенно. А у нас в основном частный сектор был, свои дома, нужно было отапливать. У нас во дворе был забор, мы его сожгли, потом и сарайку на растопку. С углём-то таких проблем не было, потому что матери на работе паровозы с углем были. И когда я поступил на работу, нам разрешали таскать обрезки деревянные и стружку. Мы брали мешочек на горб и тащим его домой. Таким образом и с деревом проблема была решена (смеётся).
– Кто-нибудь из ваших старших родных ушёл на фронт?
– А кто? Отец умер ещё до войны
– А фотографии тех лет сохранились?
– Только уже послевоенные. Есть несколько.
Достаёт старый альбом с черно-белыми снимками, которые, на удивление, хорошо сохранились.
– Это мы с братьями в сорок седьмом году, смотри, какой я красавчик (смеется).
– Как изменилась жизнь после войны?
– Тяжёлое время было. Голодное. Все, что было накоплено до войны, вся промышленность, все было уничтожено. Создавалось заново. Америка, Европа все быстро восстановили, за пару лет. А мы тридцать лет восстанавливали и ничего толком не сделали. Зато в космос забросили... космонавтов, во! Тоже хорошо (смеётся). Другая бабушка работала в драматическом театре швеей, обшивала артистов. Была модница, знала все фасоны, и мать у неё научилась, во время войны она нас обшивала. Я подрос, штанишки она перекраивала, переделывала. Старалась, чтобы нас как-то одеть. И на фотографии на этой, мы хоть и неприглядно выглядим, зато все на нас было.
– Вам с письма с фронта не приходили, может быть вашим соседям? Как их встречали?
– Письма... Я этого точно не помню, у меня соседей-то особо не было. Никто не вернулся. Дети остались у всех, маленькие. Справа двое, слева, по-моему, четверо пацанов. А остальных я особо и не знал, жили и жили. Это после войны стали уже интересоваться, а во время войны, все были на фронте, все воевали, все защищали, все выживали...и мы тоже. В тот период особо внимания не обращали. Писали все, конечно, письма родственникам, но я к этому отношения не имел, что мне пацану. А потом начали похоронки приходить, так же с почтальоном. Тогда стали его появления бояться. Ждали, но все равно боялись. Лучше никаких новостей, чем плохие.
– Самое страшное Ваше воспоминаете о тех годах?
– У меня другая война была. У нас начальнику снабжения привезли бочку. Литров на двести, буквально метр- полтора высотой, но она худая была. А нужно было ехать за бензином, машина была одна, для нее, а куда с худой-то бочкой? Сварки у нас не было. Поэтому слесарь попытался ее запаять оловом. Подставили бочку, чтобы немножко ее подогреть, олово-то расплавить. Ну он паяльник-то у котельного разогрел и стал водить по олову, а бочка из-под бензина была. Она как ухнет. Взорвалась. А слесарь наш, как стоял наклонившись, так ему пол черепа и отрезало. И все это на наших глазах. Убило мужика, сразу.

Игорь Федорович Кочетков пережил всю войну. Он не только работал на заводе, но и успевал кормить и воспитывать двоих младших братьев и сестру. Ветеран рассказал нам о своем «украденном детстве».

– Игорь Фёдорович, сколько вам было лет, когда началась война?
– Говори громче, я глухой.
Несколько раз повторяю вопрос, с каждым все громче, стараюсь сохранить баланс между закричать и спросить с уважением.
– Я с тридцатого года. Почти одиннадцать мне было. В сороковом году у меня умер отец. Он был
железнодорожником. Они ездили на рыбалку на озеро Акакуль, хорошо там выпили. Он уснул у костра на мерзлой земле. Воспаление легких. Умер. А началась война, мы жили на две семьи. Дом был разделён на половину: бабка и наша семья, нас осталось четверо. Я с братьями и сестра. Она маленькая совсем была. на меня. Мать работала по двенадцать часов, а мы были предоставлены сами себе. Война началась, с продуктами стало плохо совсем. Пенсионеры получали 300 грамм хлеба, рабочие получали сперва 600, потом 800 грамм. Но снабжение было такое, неинтенсивное, с перерывами. Жили, честно говоря, только огородом.
– Кто-нибудь из ваших старших родных ушёл на фронт?
– А кто? Отец умер ещё до войны
– А фотографии тех лет сохранились?
– Только уже послевоенные. Есть несколько.
Достаёт старый альбом с черно-белыми снимками, которые, на удивление, хорошо сохранились.
– Это мы с братьями в сорок седьмом году, смотри, какой я красавчик (смеется).
– Вам с письма с фронта не приходили, может быть вашим соседям? Как их встречали?
–У меня соседей-то особо не было. Никто не вернулся. Дети остались у всех, маленькие. Писали все, конечно, письма родственникам, но я к этому отношения не имел, что мне пацану. А потом начали похоронки приходить, так же с почтальоном. Тогда стали его появления бояться. Ждали, но все равно боялись. Лучше никаких новостей, чем плохие.

– Игорь Фёдорович, сколько вам было лет, когда началась война?
– Говори громче, я глухой.
Несколько раз повторяю вопрос, с каждым все громче, стараюсь сохранить баланс между закричать и спросить с уважением.
– Я с тридцатого года. Почти одиннадцать мне было. В сороковом году у меня умер отец. Он был
железнодорожником. Они ездили на рыбалку на озеро Акакуль, хорошо там выпили. Он уснул у костра на мерзлой земле. Воспаление легких. Умер. А началась война, мы жили на две семьи. Дом был разделён на половину: бабка и наша семья, нас осталось четверо. Я с братьями и сестра. Она маленькая совсем была. на меня. Мать работала по двенадцать часов, а мы были предоставлены сами себе. Война началась, с продуктами стало плохо совсем. Пенсионеры получали 300 грамм хлеба, рабочие получали сперва 600, потом 800 грамм. Но снабжение было такое, неинтенсивное, с перерывами. Жили, честно говоря, только огородом.
– Кто-нибудь из ваших старших родных ушёл на фронт?
– А кто? Отец умер ещё до войны
– А фотографии тех лет сохранились?
– Только уже послевоенные. Есть несколько.
Достаёт старый альбом с черно-белыми снимками, которые, на удивление, хорошо сохранились.
– Это мы с братьями в сорок седьмом году, смотри, какой я красавчик (смеется).
– Вам с письма с фронта не приходили, может быть вашим соседям? Как их встречали?
–У меня соседей-то особо не было. Писали все, конечно, письма родственникам. А потом начали похоронки приходить, так же с почтальоном. Тогда стали его появления бояться.

Игорь Федорович Кочетков пережил всю войну. Он не только работал на заводе, но и успевал кормить и воспитывать двоих младших братьев и сестру. Ветеран рассказал нам о своем «украденном детстве».

железнодорожником. Они ездили на рыбалку на озеро Акакуль, хорошо там выпили. Он уснул у костра на мерзлой земле. Воспаление легких. Умер.А началась война, мы жили на две семьи. Дом был разделён на половину: бабка и наша семья, нас осталось четверо. Я с братьями и сестра. Она маленькая совсем была. Война началась - два года ей было. А я, как старший, отца нет, все взвалилось на меня. Мать работала по двенадцать часов, а мы были предоставлены сами себе. Был у нас сад-огородик небольшой, были две яблоньки да куры. А когда война началась, с продуктами стало плохо совсем. Пенсионеры получали 300 грамм хлеба, рабочие получали сперва 600, потом 800 грамм. Но снабжение было такое, неинтенсивное, с перерывами. Жили, честно говоря, только огородом.
– Какой год был самый тяжёлый?
– Сорок третий год был самым тяжёлым. Самый голодный. Получилось, что бабка меня устроила на работу в сорок четвёртом году. Мне ещё четырнадцати лет не было, поступил я в деревообделочный цех в качестве ученика столяра. А постольку, поскольку, во время войны тяжело было и с углём, и с дровами особенно. А у нас в основном частный сектор был, свои дома, нужно было отапливать. У нас во дворе был забор, мы его сожгли, потом и сарайку на растопку. С углём-то таких проблем не было, потому что матери на работе паровозы с углем были. И когда я поступил на работу, нам разрешали таскать обрезки деревянные и стружку. Мы брали мешочек на горб и тащим его домой. Таким образом и с деревом проблема была решена (смеётся).
– Кто-нибудь из ваших старших родных ушёл на фронт?
– А кто? Отец умер ещё до войны
– А фотографии тех лет сохранились?
– Только уже послевоенные. Есть несколько.
Достаёт старый альбом с черно-белыми снимками, которые, на удивление, хорошо сохранились.
– Это мы с братьями в сорок седьмом году, смотри, какой я красавчик (смеется).
– Как изменилась жизнь после войны?
– Тяжёлое время было. Голодное. Все, что было накоплено до войны, вся промышленность, все было уничтожено. Создавалось заново. Америка, Европа все быстро восстановили, за пару лет. А мы тридцать лет восстанавливали и ничего толком не сделали. Зато в космос забросили... космонавтов, во! Тоже хорошо (смеётся). Другая бабушка работала в драматическом театре швеей, обшивала артистов. Была модница, знала все фасоны, и мать у неё научилась, во время войны она нас обшивала. Я подрос, штанишки она перекраивала, переделывала. Старалась, чтобы нас как-то одеть. И на фотографии на этой, мы хоть и неприглядно выглядим, зато все на нас было.
– Вам с письма с фронта не приходили, может быть вашим соседям? Как их встречали?
– Письма... Я этого точно не помню, у меня соседей-то особо не было. Никто не вернулся. Дети остались у всех, маленькие. Справа двое, слева, по-моему, четверо пацанов. А остальных я особо и не знал, жили и жили. Это после войны стали уже интересоваться, а во время войны, все были на фронте, все воевали, все защищали, все выживали...и мы тоже. В тот период особо внимания не обращали. Писали все, конечно, письма родственникам, но я к этому отношения не имел, что мне пацану. А потом начали похоронки приходить, так же с почтальоном. Тогда стали его появления бояться. Ждали, но все равно боялись. Лучше никаких новостей, чем плохие.
– Самое страшное Ваше воспоминаете о тех годах?
– У меня другая война была. У нас начальнику снабжения привезли бочку. Литров на двести, буквально метр- полтора высотой, но она худая была. А нужно было ехать за бензином, машина была одна, для нее, а куда с худой-то бочкой? Сварки у нас не было. Поэтому слесарь попытался ее запаять оловом. Подставили бочку, чтобы немножко ее подогреть, олово-то расплавить. Ну он паяльник-то у котельного разогрел и стал водить по олову, а бочка из-под бензина была. Она как ухнет. Взорвалась. А слесарь наш, как стоял наклонившись, так ему пол черепа и отрезало. И все это на наших глазах. Убило мужика, сразу.

– Игорь Фёдорович, сколько вам было лет, когда началась война?
– Говори громче, я глухой.
Несколько раз повторяю вопрос, с каждым все громче, стараюсь сохранить баланс между закричать и спросить с уважением.
– Я с тридцатого года. Почти одиннадцать мне было. В сороковом году у меня умер отец. Он был
железнодорожником. Они ездили на рыбалку на озеро Акакуль, хорошо там выпили. Он уснул у костра на мерзлой земле. Воспаление легких. Умер. А началась война, мы жили на две семьи. Дом был разделён на половину: бабка и наша семья, нас осталось четверо. Я с братьями и сестра. Она маленькая совсем была. на меня. Мать работала по двенадцать часов, а мы были предоставлены сами себе. Война началась, с продуктами стало плохо совсем. Пенсионеры получали 300 грамм хлеба, рабочие получали сперва 600, потом 800 грамм. Но снабжение было такое, неинтенсивное, с перерывами. Жили, честно говоря, только огородом.
– Кто-нибудь из ваших старших родных ушёл на фронт?
– А кто? Отец умер ещё до войны
– А фотографии тех лет сохранились?
– Только уже послевоенные. Есть несколько.
Достаёт старый альбом с черно-белыми снимками, которые, на удивление, хорошо сохранились.
– Это мы с братьями в сорок седьмом году, смотри, какой я красавчик (смеется).
– Вам с письма с фронта не приходили, может быть вашим соседям? Как их встречали?
–У меня соседей-то особо не было. Никто не вернулся. Дети остались у всех, маленькие. Писали все, конечно, письма родственникам, но я к этому отношения не имел, что мне пацану. А потом начали похоронки приходить, так же с почтальоном. Тогда стали его появления бояться. Ждали, но все равно боялись. Лучше никаких новостей, чем плохие.

Игорь Федорович Кочетков пережил всю войну. Он не только работал на заводе, но и успевал кормить и воспитывать двоих младших братьев и сестру. Ветеран рассказал нам о своем «украденном детстве».

–Раньше мы совсем не праздновали, некому было. Все мужики были выбиты, все сломлены этим горем, потерей. А женщинам было не до праздника, они устали, на их плечах и во время войны все лежало и после, им отдых нужен был, а не салюты. А сейчас все по-другому. Реформа вот сейчас готовится пенсионная, не поймёшь, что кчему. Почему наше, старшее поколение выброшено на произвол судьбы с пенсией восемь-девять тысяч? Ведь мы же поднимали все это, заново создавали! Мощь совестного государства! И все наше состояние по карманам растаскали, миллионерами стали...
– Вам сейчас восемьдесят семь лет, разве вам не полагается за выслугу лет, за прожитую войну прибавки к пенсии?
– Почему? Полагается, мне двадцать лет назад 500 рублей прибавили. Мы как были нищими, так нищими и остались. Но мы все равно радуемся. А что нам остаётся?..
– Как узнали о победе? Как ее праздновали?
– (Смеётся) Как узнали, да между делом. Мы, значит, пошли в огород картошку сажать, ну и соседи бегут: «Ура, война закончилась! Ура». Бегут, все кричат. Женщины плачут.
– Такой новости сколько дней люди радовались?
– Одномоментно. Ничего же у нас не изменилось. Порадовались и дальше работать.
– Жизнь с окончанием войны не изменилась?
– Нет. Опять же голод. Мне особенно запомнилась реформа сорок седьмого года, денежная. Тогда была отменена товаро-карточная система. Мы по головам, я нисколько не вру, лазили за хлебом. Хлеб выдавали по государственным ценам без карточек первый день. Там что творилось, это ужас! Потом, когда уже люди нахватались, наелись этого хлеба, тогда свободно стало.
Нервно сглатываю, воображение уже рисует страшные картины в крови, стараюсь быстрее придумать вопрос.
– Вам было почти четырнадцать, когда пошли работать. А со скольких лет брали на работу?
– Ну меня взяли в тринадцать, а друг мой с двенадцати лет уже работал с лошадью. Брали ведь не как сейчас. Если здоровенький, пойдёшь. Было бы желание. А желание было, желание кушать.
– 9 мая 1945 года вы узнали о победе над фашисткой Германией, сейчас, когда приходите на парад, что чувствуете?



Игорь Федорович с братьями, 1947
– Как узнали о победе? Как ее праздновали?
– (Смеётся) Как узнали, да между делом. Мы, значит, пошли в огород картошку сажать, ну и соседи бегут: «Ура, война закончилась! Ура». Бегут, все кричат. Женщины плачут.
– Такой новости сколько дней люди радовались?
– Одномоментно. Ничего же у нас не изменилось. Порадовались и дальше работать.
– Жизнь с окончанием войны не изменилась?
– Нет. Опять же голод. Мне особенно запомнилась реформа сорок седьмого года, денежная. Тогда была отменена товаро-карточная система. Мы по головам, я нисколько не вру, лазили за хлебом. Хлеб выдавали по государственным ценам без карточек первый день. Там что творилось, это ужас! Потом, когда уже люди нахватались, наелись этого хлеба, тогда свободно стало.
Нервно сглатываю, воображение уже рисует страшные картины в крови, стараюсь быстрее придумать вопрос.
– Вам было почти четырнадцать, когда пошли работать. А со скольких лет брали на работу?
– Ну меня взяли в тринадцать, а друг мой с двенадцати лет уже работал с лошадью. Брали ведь не как сейчас. Если здоровенький, пойдёшь. Было бы желание. А желание было, желание кушать.
– 9 мая 1945 года вы узнали о победе над фашисткой Германией, сейчас, когда приходите на парад, что чувствуете?
–Раньше мы совсем не праздновали, некому было. Все мужики были выбиты, все сломлены этим горем, потерей. А женщинам было не до праздника, они устали, на их плечах и во время войны все лежало и после, им отдых нужен был, а не салюты. А сейчас все по-другому. Реформа вот сейчас готовится пенсионная, не поймёшь, что к


чему. Почему наше, старшее поколение выброшено на произвол судьбы с пенсией восемь-девять тысяч? Ведь мы же поднимали все это, заново создавали! Мощь совестного государства! И все наше состояние по карманам растаскали, миллионерами стали...
– Вам сейчас восемьдесят семь лет, разве вам не полагается за выслугу лет, за прожитую войну прибавки к пенсии?
– Почему? Полагается, мне двадцать лет назад 500 рублей прибавили. Мы как были нищими, так нищими и остались. Но мы все равно радуемся. А что нам остаётся?..
– Как узнали о победе?
– (Смеётся) Как узнали, да между делом. Мы, значит, пошли в огород картошку сажать, ну и соседи бегут: «Ура, война закончилась! Ура». Бегут, все кричат. Женщины плачут.
– Такой новости сколько дней люди радовались?
– Одномоментно. Ничего же у нас не изменилось. Порадовались и дальше работать.
– Жизнь с окончанием войны не изменилась?
– Нет. Опять же голод. Мне особенно запомнилась реформа сорок седьмого года, денежная. Тогда была отменена товаро-карточная система. Мы по головам, я нисколько не вру, лазили за хлебом. Хлеб выдавали по государственным ценам без карточек первый день. Там что творилось, это ужас! Потом, когда уже люди нахватались, наелись этого хлеба, тогда свободно стало.
Нервно сглатываю, воображение уже рисует страшные картины в крови, стараюсь быстрее придумать вопрос.
– Вам было почти четырнадцать, когда пошли работать. А со скольких лет брали на работу?
– Ну меня взяли в тринадцать, а друг мой с двенадцати лет уже работал с лошадью. Брали ведь не как сейчас. Если здоровенький, пойдёшь. Было бы желание. А желание было, желание кушать.
– 9 мая 1945 года вы узнали о победе над фашисткой Германией, сейчас, когда приходите на парад, что чувствуете?
–Раньше мы совсем не праздновали, некому было. Все мужики были выбиты, все сломлены этим горем, потерей. А женщинам было не до праздника, они устали, им отдых нужен был, а не салюты.


– Как узнали о победе?
– (Смеётся) Как узнали, да между делом. Мы, значит, пошли в огород картошку сажать, ну и соседи бегут: «Ура, война закончилась! Ура». Бегут, все кричат. Женщины плачут.
– Такой новости сколько дней люди радовались?
– Одномоментно. Ничего же у нас не изменилось. Порадовались и дальше работать.
– Жизнь с окончанием войны не изменилась?
– Нет. Опять же голод. Мне особенно запомнилась реформа сорок седьмого года, денежная. Тогда была отменена товаро-карточная система. Мы по головам, я нисколько не вру, лазили за хлебом. Хлеб выдавали по государственным ценам без карточек первый день. Там что творилось, это ужас! Потом, когда уже люди нахватались, наелись этого хлеба, тогда свободно стало.
Нервно сглатываю, воображение уже рисует страшные картины в крови, стараюсь быстрее придумать вопрос.
– Вам было почти четырнадцать, когда пошли работать. А со скольких лет брали на работу?
– Ну меня взяли в тринадцать, а друг мой с двенадцати лет уже работал с лошадью. Брали ведь не как сейчас. Если здоровенький, пойдёшь. Было бы желание. А желание было, желание кушать.
– 9 мая 1945 года вы узнали о победе над фашисткой Германией, сейчас, когда приходите на парад, что чувствуете?
–Раньше мы совсем не праздновали, некому было. Все мужики были выбиты, все сломлены этим горем, потерей. А женщинам было не до праздника, они устали, им отдых нужен был, а не салюты.


– Как узнали о победе?
– (Смеётся) Как узнали, да между делом. Мы, значит, пошли в огород картошку сажать, ну и соседи бегут: «Ура, война закончилась! Ура». Бегут, все кричат. Женщины плачут.
– Такой новости сколько дней люди радовались?
– Одномоментно. Ничего же у нас не изменилось. Порадовались и дальше работать.
– Жизнь с окончанием войны не изменилась?
– Нет. Опять же голод. Мне особенно запомнилась реформа сорок седьмого года, денежная. Тогда была отменена товаро-карточная система. Мы по головам, я нисколько не вру, лазили за хлебом. Хлеб выдавали по государственным ценам без карточек первый день. Там что творилось, это ужас! Потом, когда уже люди нахватались, наелись этого хлеба, тогда свободно стало.
Нервно сглатываю, воображение уже рисует страшные картины в крови, стараюсь быстрее придумать вопрос.
– Вам было почти четырнадцать, когда пошли работать. А со скольких лет брали на работу?
– Ну меня взяли в тринадцать, а друг мой с двенадцати лет уже работал с лошадью. Брали ведь не как сейчас. Если здоровенький, пойдёшь. Было бы желание. А желание было, желание кушать.
– 9 мая 1945 года вы узнали о победе над фашисткой Германией, сейчас, когда приходите на парад, что чувствуете?
–Раньше мы совсем не праздновали, некому было. Все мужики были выбиты, все сломлены этим горем, потерей. А женщинам было не до праздника, они устали, им отдых нужен был, а не салюты.


– Как узнали о победе?
– (Смеётся) Как узнали, да между делом. Мы, значит, пошли в огород картошку сажать, ну и соседи бегут: «Ура, война закончилась! Ура». Бегут, все кричат. Женщины плачут.
– Такой новости сколько дней люди радовались?
– Одномоментно. Ничего же у нас не изменилось. Порадовались и дальше работать.
– Жизнь с окончанием войны не изменилась?
– Нет. Опять же голод. Мне особенно запомнилась реформа сорок седьмого года, денежная. Тогда была отменена товаро-карточная система. Мы по головам, я нисколько не вру, лазили за хлебом. Хлеб выдавали по государственным ценам без карточек первый день. Там что творилось, это ужас! Потом, когда уже люди нахватались, наелись этого хлеба, тогда свободно стало.
Нервно сглатываю, воображение уже рисует страшные картины в крови, стараюсь быстрее придумать вопрос.
– Вам было почти четырнадцать, когда пошли работать. А со скольких лет брали на работу?
– Ну меня взяли в тринадцать, а друг мой с двенадцати лет уже работал с лошадью. Брали ведь не как сейчас. Если здоровенький, пойдёшь. Было бы желание. А желание было, желание кушать.
– 9 мая 1945 года вы узнали о победе над фашисткой Германией, сейчас, когда приходите на парад, что чувствуете?
–Раньше мы совсем не праздновали, некому было. Все мужики были выбиты, все сломлены этим горем, потерей. А женщинам было не до праздника, им отдых нужен был, а не салюты.


Либо человечество покончит с войной,
либо война покончит с человечеством.

9 мая 1945 года - День Победы, который ежегодно отмечают в России праздничным шествием, гуляньями и салютом.
Но дети видят мир совсем иначе. Им сложно представить жизнь на хлебе и воде. Круглосуточную работу за станком Но спросите ребенка: «Что такое война?», и он ответит: «Страшно».

Так как отзывается война в маленьких сердцах?
Почему так важно сохранять память о подвиге наших прадедов, рассказывать о страшной цене победы в Великой Отечественной войне?
Ответы на эти вопросы мы нашли в челябинской Школе №1, где на уроке памяти второклассники не только делись воспоминаниями о своих героях, но и представили поделки, изготовленные специально к великому празднику.
В конце урока ребята рассказали, какой видят войну дети и почему воевать - плохо.
She has been nominated for an Academy Award, two Grammy Awards and the Mercury Prize
Но воспитанием патриотического духа занимаются не только учителя. Член городской организации «Музей памяти воинов-интернационалистов» Владимир Макаренко рассказал о музее, об уроках мужества для «маленьких мужчин» и о том, почему военный музей посещают чаще остальных.
Made on
Tilda